Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

brain-light

СБУ похитило священника УПЦ (МП) иеромонаха Феофана (Георгия Кратирова)

ДОНЕЦК. Украинские военные, предположительно — из состава т.н. «добровольческих» батальонов, 3 марта похитили иеромонаха Феофана (в миру - Георгий Кратиров), насельника православного Свято-Успенского Николо-Васильевского монастыря, расположенного в селе Никольское Волновахского района, недалеко от Угледара.

Как сообщил Пресс-центр правительства ДНР, о преступлении украинских силовиков сообщили очевидцы похищения.

По словам очевидцев, около 15 часов на территорию монастыря ворвались «двое в штатском и четверо в военной форме». Преступники не имели каких-либо знаков различия и принадлежности к тем или иным воинским формированиям. Их лица были закрыты балаклавами. Не предъявив никаких обвинений и документов, похитители увезли иеромонаха Феофана из монастыря в неизвестном направлении.

Иеромонах Феофан (Кратиров) помимо церковной деятельности занимался патриотическим воспитанием молодежи и принимал активное участие в сохранении памяти о героях Великой Отечественной войны. По благословению отца Феофана проводилась эксгумация останков солдат, погибших в годы Великой Отечественной войны, которых затем хоронили по православному обряду. Многие воспитанники отца Феофана вступили в ряды ополчения.



Свято-Успенский Николо-Васильевский монастырь, основанный в 1998 г., является одним из наиболее значимых православных монастырей Донбасса. Его основателем был пользующийся большим почитанием верующих старец Зосима (Сокур). Старец Зосима был духовником Феофана, постригал его в монашество. В настоящее время монастырь находится на территории, контролируемой украинскими силовиками.

Из неофициальных источников стало известно, что отец Феофан содержится в СБУ г. Мариуполь, ему предъявлено обвинение в сепаратизме. Судя по тому, что украинское СБУ никому об этом не сообщает, они боятся огласки. Поэтому необходимо распространять эту информацию как можно шире. Сам по себе факт вывоза монаха из обители является вопиющим.

ОБН. Неизвестные связались с монастырём и потребовали выкуп за священника.
хлеб

перед всемирным информационным потопом

Виктор Гюго. Собор Парижской Богоматери.

Книга пятая

II. Вот это убьёт то
...
Итак, чтобы в немногих словах повторить самое существенное из всего, о чём мы доселе по необходимости говорили неполно и бегло, мы скажем, что роду человеческому принадлежат две книги, две летописи, два завещания — зодчество и книгопечатание, библия каменная и библия бумажная. Бесспорно, когда сравниваешь эти две библии, так широко раскрытые в веках, то невольно сожалеешь о неоспоримом величии гранитного письма, об этом исполинском алфавите, принявшем форму колоннад, пилонов и обелисков, об этом подобии гор, сложенных руками человека, покрывающих всё лицо земли и охраняющих прошлое, —­ от пирамиды до колокольни, от времён Хеопса до даты создания Страсбургского собора. Следует перечитывать прошлое, записанное на этих каменных страницах. Надо неустанно перелистывать эту книгу, созданную зодчеством, и восхищаться ею, но не должно умалять величие здания, воздвигаемого книгопечатанием.

Это строение необозримо. Какой-то статистик вычислил, что если наложить одна на другую все книги, которые печатались со времён Гуттенберга, то ими можно заполнить расстояние от Земли до Луны; но мы не намерены говорить о такого рода величии. И всё же, когда мы пытаемся мысленно представить себе общую картину того, что дало нам книгопечатание вплоть до наших дней, то разве не возникает перед нами вся совокупность его творений как исполинское здание, над которым неустанно трудится человечество и которое основанием своим опирается на весь земной шар, а недосягаемой вершиной уходит в непроницаемый туман грядущего? Это какой-то муравейник умов. Это улей, куда золотистые пчёлы воображения приносят свой мёд.

В этом здании тысячи этажей. То тут, то там на их площадки выходят сумрачные пещеры науки, пересекающиеся в его недрах. Повсюду на наружной стороне здания искусство щедро разворачивает перед нашими глазами свои арабески, свои розетки, свою резьбу. Здесь каждое отдельное произведение, каким бы причудливым и обособленным оно ни казалось, занимает своё место, свой выступ. Здесь всё исполнено гармонии. Начиная с собора Шекспира и кончая мечетью Байрона, тысячи колоколенок громоздятся как попало в этой метрополии всемирной мысли. У самого подножия здания воспроизведены некоторые не запечатленные зодчеством древние хартии человечества. Налево от входа вделан античный барельеф из белого мрамора —­ это Гомер, направо ­— многоязычная Библия возвышает свои семь голов. Дальше щетинится гидра Романсеро и некоторые другие смешанные формы, Веды и Нибелунги.

Впрочем, чудесное здание всё ещё остаётся незаконченным. Печать, этот гигантский механизм, безостановочно выкачивающий все умственные соки общества, неустанно извергает из своих недр новые строительные материалы. Род человеческий —­ весь на лесах. Каждый ум —­ каменщик. Самый смиренный из них заделывает щель или кладёт свой камень —­ даже Ретиф де ла Бретон тащит сюда свою корзину, полную строительного мусора. Ежедневно вырастает новый ряд каменной кладки. Помимо отдельного, самостоятельного вклада каждого писателя, имеются и доли, вносимые сообща. Восемнадцатый век дал Энциклопедию, эпоха революции создала Монитор.

Итак, печать —­ это тоже сооружение, растущее и взбирающееся ввысь бесконечными спиралями; в ней такое же смешение языков, беспрерывная деятельность, неутомимый труд, яростное соревнование всего человечества; в ней ­— обетованное убежище для мысли на случай нового всемирного потопа, нового нашествия варваров. Это вторая Вавилонская башня рода человеческого.
русь народная

Велимир Хлебников: поэзия-архитектура-поэзия

 
"Будто красивые" современные города на некотором расстоянии обращаются в ящик с мусором. Они забыли правило чередования в старых постройках (греки, Ислам) сгущенной природы камня с разреженной природой — воздухом (собор Воронихина), вещества с пустотой; то же отношение ударного и не ударного места — сущность стиха. У улиц нет биения. Слитные улицы так же трудно смотрятся, как трудно читаются слова без промежутков и выговариваются слова без ударений. Нужна разорванная улица с ударением в высоте зданий, этим колебанием в дыхании камня. Эти дома строятся по известному правилу для пушек: взять дыру и облить чугуном. И точно, берётся чертёж и заполняется камнем. Но в чертеже имеет существование и весомость — черта, отсутствующая в здании, и наоборот: весомость стен здания отсутствует в чертеже, кажется в нём пустотой; бытие чертежа приходится на небытие здания, и наоборот. Чертёжники берут чертёж и заполняют его камнем, т.е. основное соотношение камня и пустоты умножают (в течении веков не замечая) на отрицательную единицу, отчего у самых безобразных зданий самые изящные чертежи, и Мусоргский чертежа делается ящиком с мусором в здании. Этому должен быть положен конец! Чертёж годится только для проволочных домов, так как заменять черту пустотой, а пустоту камнем — то же, что переводить Папу римского знакомым римской мамы. Близкая поверхность похищена неразберихой окон, подробностями водосточных труб, мелкими глупостями узоров, дребеденью, отчего большинство зданий в лесах лучше незаконченных. Современный доходный дом (искуство прошлецов) растёт из замка; но замки стояли особняком, окружённые воздухом, насытив себя пустынником, походя на громкое междометие! А здесь, сплющенные общими стенами, отняв друг от друга кругозор, сдавленные в икру улицы, — чем они стали с их прыгающим узором окон, как строчки чтения в поезде! Не так ли умирают цветы, сжатые в неловкой руке, как эти дома крысятники? (потомки замков?) [...]
 
[...] Вдали, между двух железных игл, стоял дом-плёнка. 1000 стеклянных жилищ, соединяемых висячей тележкой с башнями, блестели стеклом. Там жили художники, любуясь двойным видом на море, так как дом иглой-башней выдвинулся к морю. Он был прекрасен по вечерам. Рядом на недосягаемую высоту вился дом-цветок, с красновато-матовым стеклом купола, кружевом изгороди чашки и стройным железом лестниц ножки. Здесь жили И и Э. Железные иголки дома-плёнки и плотно стеклянных сот озарялись закатом. У угловой башни начинался другой протянутый в поперечном направлении дом. Два дома-волоса вились рядом один около другого. Там дом-шахматы; я задумался. Роща стеклянных тополей сторожила море. Между тем четыре "Чайки № 11" несли по воздуху сеть, в которой сидели купальщики, и положили её на море. Это был час купанья. Сами они качались на волнах рядом. Я думал про сивок-коурок, ковры-самолёты и думал: сказки, память старца или нет? Иль детское ясновидение? Другими словами, я думал: потоп и гибель Атлантиды была или будет? Скорее я склонен был думать — будет. 
Я был на мостике и задумался.
Велимир Хлебников, "Кол из будущего". [1914-1915]