Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

brain-light

Владимир Микушевич. Народ отшельников. Из Рильке

  Народ отшельников

Господь! Среди святых Ты помнишь тех?

Им кельи слишком шумными казались,
поскольку доносился плач и смех,
и под землёй монахи подвизались.

Свой собственный у каждого из них
был свет и воздух, свой отдельный склеп;
себя не помнил каждый и притих,
как дом без окон, глух, безмолвен, слеп;
не умирал он, ибо умер он.

Убогий в книгах был для них улов.
На их костях осталось мало мяса,
свисала кожа с каждого, как ряса,
как смысл с простуженных свисает слов.
Им был вопрос не нужен и ответ,
когда в подземной тьме случались встречи;
лишь ниспадали волосы на плечи…
Никто не знал, не умер ли сосед,
встав на молитву.
Но под круглый свод,
туда, где виден свет лампад годами,
где золотыми кажутся садами
врата златые, изредка трудами
молитвенными движим был народ
отшельников, шумевших бородами.

Их век с тысячелетьем совпадал,
как с тьмою свет, где грот подобен гробу;
вернулись в материнскую утробу,
нет, в море, нет, в начало всех начал,
где с маленькими ручками так мал,
согнулся эмбрион большеголовый,
и ничего не ел монах суровый,
но, вскормленник земли, не голодал.

К ним вера сотни тысяч привела;
из мёртвых воскресения дождутся
столетьями лежащие тела,
которые вовек не распадутся;
свет закоптелый, а не темнота
хранит в своём наличье безотказном
спелёнутых, не тронутых соблазном;
их руки на груди в крестообразном
сложенье – образ горного хребта.

Ты, древнего величья Предводитель,
неужто смерть в подземную обитель
Ты не послал, не вспомнив глубины,
где верные Тебе погребены?
Неужто только мёртвые сравнимы
с бессмертными, как с днём сравнима ночь,
и только трупы бережно хранимы
Тобой, чтоб смерть и время превозмочь?

Неужто, замыслы Свои тая,
к таким прибегнуть можешь Ты сосудам,
которые, Ты непомерный, чудом
когда-нибудь заполнит кровь Твоя?
brain-light

Дмитрий Мельников

Как пережить сто тысяч сумасшедших

Как пережить сто тысяч сумасшедших
и не утратить интереса к людям,
как быть для человека – человеком,
как смертным быть, когда бессмертен ты,
как разрешить проклятые вопросы?
Плывут по небу белые киты,
а между ними – синие торосы.
В мясную лавку залетают осы
и за добычу спорят с мясником,
в окне старуха заплетает косы,
беседуя с зевающим котом.
Бандит привозит раненого дога,
собака умирает на столе,
и он в машине плачет, и во мгле
над ним сияет млечная дорога.
Вот черное становится зеленым,
настолько ночь безлунная темна,
в такую ночь к безусым и влюбленным
приходит смерть как верная жена,
я видел их оплывшие окопы
на рубежах недальних под Москвой,
лес – тех мальчишек, не замерзли чтобы,
укрыл осенней ржавою листвой.
Там у дороги – только крест поклонный,
ни надписи, ни памятника нет,
букет гвоздик, как будто кровь дракона,
в его подножье заметает снег.


я знаю, ты не спишь

Я знаю, ты не спишь,
в таком кромешном мраке
нельзя спокойно спать,
и ничего нельзя.
Летит сыра-земля
к праматери собаке,
к чертям собачьим в пасть
сквозь звездные поля.

Кто даст тебе приют,
подвинувшись во гробе?
Кто скажет: "Лезь сюда!",
пока твой не готов?
Возьми любовь мою,
и в девственной утробе
укройся навсегда
от ледяных ветров.

Давай я расскажу
о том, как плыло лето
над утренней Москвой.
Ты покупал пломбир,
и он сиял в руке,
как будто шар из света,
и листьев дивный мир
шумел над головой.

Я чистое стекло,
которому не больно,
за мною синева,
весенние цветы,
возьми мое тепло,
во мне его довольно,
во мне горят слова,
чтобы согрелся ты.


Луций

"Луций, зачем ты поехал на север?
Снова я мучаюсь вместе со всеми,
ночь напролет я мечтаю о сне,
что ты забыл в этой дикой стране?
Здесь лишь холмы травяные и лес,
белые мухи слетают с небес,
грязь на дорогах, туманы над морем,
бритты, живущие местью и горем,
Луций Север, ты не выживешь в Йорке,
центурионы свирепы, как волки,
в небе огромная светит луна".
Юлия Домна стоит у окна,
шепчет, как будто слова заклинанья:
"Рим, наше теплое море, свиданья,
дети, что строят дворец из песка,
Луций, в душе моей страх и тоска,
дети твои, Каракалла и Гета,
ждут твоей смерти, им в радость всё это,
делят у смертного ложа страну,
Рим низвергают в раздоры и тьму,
топчут ногами пурпурную тогу,
и ничего я не сделаю им!"
Мертвым, как должно имперскому богу,
Луций Север возвращается в Рим.
brain-light

Дмитрий Мельников. Калина красная одна

Калина красная одна
стоит в изодранном тулупе
из ледяного полотна.
Над ней летает ведьма в ступе.
Облокотясь, как на прилавок,
на ступу, выгнулась, и вот
в трубу бросает мёртвых галок
и забивает дымоход.
По скатам крыши ходят навны,
в снегу печатая следы,
и только жёлтый круг фонарный
колеблется средь темноты.
И ведьма, рот, обросший шерстью,
скривив, кричит тебе: «Постой!»
Вот так вот выйдешь за водой
и повстречаешься со смертью.
Вступи же в яркий конус света
неустрашимый, как Хома,
во исполнение обета
молись – и расточится тьма
чертовок с чёрными крылами.
Уже под утро видно баню,
стога на поле. Ветер с крыш
сухой и тонкий снег сдувает
и строит стены и столпы,
и заметает, заметает
всё то, чего боялся ты.
На стёклах кружево настынет,
мороз ударит, встанет лёд,
и под полозьями стальными
река внезапно запоёт.
brain-light

У Дмитрия Мельникова сгорел дом

https://vk.com/public158089520?w=wall-158089520_383
https://www.stihi.ru/2019/12/23/4055

Это я горю. Галки свили гнездо между шифером и потолочной обшивкой из вагонки. Набили его перьями, пухом, соломой, обложили печную трубу. Ну и полыхнуло, как порох. Сначала тушили ведрами, потом приехали две пожарные машины, потушили пожар, вылив две тонны воды и затопили мне дом. Мне жаль птичек, но они сожгли мне крышу.
Ее надо сносить и строить заново, она сгорела. Иначе с потолка будет течь. Во-вторых, расширительный бак отопления, который там стоит, разморозит в холода, и тогда мне придет писец. Дом замерзнет.
Стоимость ремонта - тысяч 700. Сносить, вывозить, поднимать новую крышу, работа строителей, материал.
В первом комменте я даю ссылку на номер карты. На всякий случай. Мало ли. Мир не без добрых людей.

Карта Сбербанка
5469380079343876
Анастасия Дмитриевна Г.


Дмитрий Мельников
brain-light

Владимир Микушевич. Из Рильке

Упражнения за роялем

Своим дыханьем собственным одета,
разучивая тщательно этюд,
до вечера ждала в жужжанье лета,
когда вольётся в комнатный уют

действительность, к ней подобравшись тайно,
душа, быть может, этих душных дней,
и вот в окне приблизился случайно
парк прихотливо-сумеречный к ней.

Скрестила руки, а потом невольно,
одна из тех, кто длинной книге рад,
вдруг отстранила жестом аромат:
нечаянно жасмин ей сделал больно.


Смерть любимой

Он знал о смерти то, что всем известно,
что ближних смерть ввергает в немоту,
вдруг у него в глазах ей стало тесно;
она ушла, оставив пустоту,

ушла к другим теням, чей облик зыбок;
он чувствовал её, но только вне,
где множество девических улыбок,
присущих тамошней луне;

и с мёртвыми он сблизился потом,
желал он, как с родными, с ними встречи,
чужие с недоверьем слушал речи,

но верил, что ему тот край знаком,
и ощупью вдоль сладостной дороги
искал он, где её ступают ноги.


Глагол моих глухих глубин

Молюсь Тебе, Ты просветлённый,
сквозь ветер, слышишь Ты один
доселе неупотреблённый
глагол моих глухих глубин.

Враг разбросал мои осколки,
мой прах насмешками дразня,
но несмотря на кривотолки,
глотали пьяницы меня.

Средь битых стёкол пресмыкаясь,
я в хламе собирал себя;
в пол-рта взывал я, заикаясь,
к Тебе, по целому скорбя.
О как вздымал я полу-руки
мои увечные к тебе,
чтоб Ты, в ответ на полу-звуки,
глаза вернул моей мольбе.

Я словно выгоревший дом.
Служил убийцам я ночлегом,
когда они перед набегом
с пустым дремали животом.
Был городом я, где чума
в приморском воздухе селилась,
как труп, в жилые шла дома
и детям на руки валилась.

Чужой себе, схожу с ума,
и всё мерещится мне тьма,
где мать от моего зачатья
несла урон,
где с нею вместе жертвой сжатья
был мой под сердцем эмбрион.

Так восстановлен я теперь
из клочьев нищенской стыдобы
в моём единстве высшей пробы,
и мысль моя не знает злобы
в предупреждении потерь.
В руках Свою Ты держишь славу
(и не мои ли с ней черты).
Я собирал себя, а Ты,
Ты расточишь меня по праву.
brain-light

Дмитрий Мельников

Он в трениках пришел ко мне

Он в трениках пришел ко мне
из вечного огня,
как хлопок не горит в огне —
загадка для меня,
он под Сауркою пропал,
не то ли на куски,
не то ли лес могилой стал
у каменной реки,
его скатилась голова
в какую-нибудь щель,
и выросла на ней трава,
и не найдешь теперь,
где на бетонный барельеф
ложится мокрый снег,
кто дрался за Донбасс, как лев,
стоят, живее всех,
в глаза любимых и родных
глядят из темноты,
и мокрый снег летит сквозь них,
как белые цветы.


Чья смерть живет в реке

Чья смерть живет в реке, послушай, я не знаю,
в чьих жилах кровь моя пылает и болит,
что значит этот мир? Зачем в начале мая
сирень мне о любви как прежде говорит?
Как раньше все слова, лишь музыка другая,
как будто ветра шум, и зной, и Божество,
как будто бы сам крест кричит, изнемогая,
а я всего лишь тень безмолвная его.

23 апреля


во дни печальной немоты

Во дни печальной немоты,
когда небесные черты
через меня не проступали,
я был острей и тверже стали.

Под неумолчный шум дождя
клинка отточенное жало
бесстрастно погрузить в себя
труда уже не составляло,

но ты, в последнюю минуту,
когда горел клинка огонь,
неумолимая, как чудо,
меж нами ставила ладонь.

Замах, направленный под сердце,
смиряла тонкая рука
и берегла меня от смерти
во всех мирах, во все века.

3 июня


в эфире музыка Господня

В эфире музыка Господня,
Аид ее передает
для тех, кто завтра иль сегодня,
но обязательно умрет.

Гремят воздушные литавры,
поет, прощаясь навсегда,
в груди небесного кентавра
неугасимая звезда

о том, что на дорогах иней,
о том, что расставанье — ложь,
о том, что на веранде зимней
остались яблоко и нож.

16 июля


стихира
brain-light

Владимир Микушевич

Жёны-мироносицы

Жёны-мироносицы
Вышли в тихий сад,
Чтобы ароматами
Свой прославить клад;
Как восход закатами,
До утра утратами
Угрожает ад.

Жёны-мироносицы
Клада не нашли;
Только смутно веяли
Запахи земли;
Розы ли, лилеи ли
Бывший гроб лелеяли
В солнечной дали.

Жёны-мироносицы
Плачут близ небес
В сердце ограждённого
Множеством чудес
Мира пробуждённого:
Ищут погребённого,
А Христос воскрес.

12.04.1982


Если сотворенье мира проба

Посетил погосты вековые
Этой ночью свет;
Бодрствуют живые, спят живые;
Мёртвых больше нет.

И нельзя не кончиться однажды
Скорбной полосе;
Даже если умирает каждый,
Воскресают все.

Если сотворенье мира – проба,
Был Создатель прав,
Потому что вышел Он из гроба,
Смертью смерть поправ.

5.04.1980


Внезапный этот жар...

Внезапный этот жар, внезапная прохлада,
Нет, не для твоего рассеянного взгляда
Микроскопический прилив, отлив, исток.
Один-единственный проклюнулся росток,
И за крылом крыло, и в путеводном страхе
Самой весны быстрей целительные взмахи
Вдали, поблизости, за тридевять земель,
И перелётные к больному на постель,
Когда со всех сторон воздушные теченья,
Как будто музыка – посмертный курс леченья.

19.03.1972
brain-light

Дмитрий Мельников. Да вот ещё примерно сорок лет

Да вот еще примерно сорок лет
она ходила в Старосадский, чтобы
работать с перерывом на обед.
В том доме запах времени медовый
исходит от дверей и половиц,
и на картинах можно видеть птиц
и пучеглазый трактор, что ползет
по пашне или девушку с веслом,
стоящую в каком-то сизом парке.
Она сидела за большим столом
и щедрые художников подарки
со старых стен смотрели на нее,
за окнами кружилось воронье
и падало за жестяные крыши,
и жизнь текла, но только тише, тише,
и вот почти оставила ее,
пришлось уйти с работы, и за стол
девицу молодую посадили,
та, старая, ходила - юбка в пол,
на блузке - брошь, но старую забыли,
и с молодой художники в беретах
судачат по утрам о том и этом
и дарят ей красивый шоколад,
и масляными глазками глядят
на ноги и на вздернутую грудь.
А старую забыли помянуть.
И только в рамке траурной портрет
с неделю повисел в углу на стенде.
Что знаю я о неизбежной смерти?
Что, я боюсь ее? Да нет, ничуть.
Но жаль мне этот запах и разруху,
и эту аккуратную старуху,
и домик в Старосадском, черт возьми,
со всеми беззащитными людьми.
Мне жаль, что я покину их. Мой голос
не выразит их беды и веселость,
свет, с лестницы стекающий во тьму,
стук каблуков в старинных коридорах,
я ничего не должен, никому,
но эта горечь стоит разговора.
Я выйду на Солянку и вдохну
морозный воздух, пахнущий бензином,
и сигарету выкурю - одну,
и побреду к метро вдоль магазинов.


http://www.stihi.ru/2017/12/28/5130
leni

Владимир Микушевич. Песнь мёртвых. Из Новалиса

Песнь мёртвых

Наше тихое веселье,
Нивы, цветники, чертоги,
Утварь нашу, скарб домашний
Славьте, вспомнив нас.
Вечно длится новоселье,
К нам приводят все дороги,
В очагах огонь всегдашний,
Новый пламень, что ни час.
Ослепительные чаши,
Увлажнённые слезами.
Шпоры, кольца золотые
Бережно храним;
А в пещерах сокровенных
Мириады несравненных
Самоцветов драгоценных:
Этот клад неисчислим.

Дети времени седого,
Повелители былого.
Духи звёзд великим кругом
Соединены.
Здесь любуются друг другом
Жёны, девы, старцы, дети;
Замкнут круг тысячелетий
В мире вечной старины.

Каждый гость, как мы, беспечен.
Никогда не удалится
Тот, кто радостно пирует
С нами за столом.
Бег часов песочных вечен,
Здесь нельзя не исцелиться;
Исцеление чарует:
Здесь не плачут о былом.

И в святом своём покое
Благосклонно к нашим взорам
Задушевно голубое
Небо навсегда.
В одеяньях окрылённых
Мы вверяемся просторам,
Где среди лугов зелёных
Неизвестны холода.

Упоенье вечной ночи,
Власть беззвучных средоточий,
Игры тайных сочетаний
Нам постичь дано.
Сладостный предел желаний:
Заиграть в потоке цельном,
Словно брызги в беспредельном,
И пригубить заодно.

Стала жизнь для нас любовью;
Задушевно, как стихии,
Слиться рады мы в потоки;
В этом наша жизнь.
Разлучаются потоки,
Сталкиваются стихии
С беспредельною любовью:
Сердце в сердце – наша жизнь.

Нежный говор слышен смутно,
Мы прислушаемся чутко;
Зрелище блаженных чудно.
Пища наша – поцелуй.
Нам другой не нужно дани.
Стало всё для нас плодами.
Перси нас предугадали
В жертвенном пылу.

Раствориться бы в желанном;
С ним в томленье беспрестанном,
В сочетанье долгожданном
Слиться бы вполне;
И прельщать всегда друг друга,
Поглощать всегда друг друга,
Насыщать всегда друг друга
Лишь друг другом в глубине.

Мы в блаженстве пребываем.
Искра тусклая мирская
Дико вспыхнула, сверкая,
Чтобы догореть;
Был могильный холм насыпан,
Догорел костёр печальный,
Чтоб душе многострадальной
Черт земных не видеть впредь.

Волшебством воспоминаний
В нас тревоги зазвучали;
Жар былых очарований
В сердце не угас;
Раны вечные бывают;
Богоданные печали
Нас в один поток сливают,
Растворив сначала нас.

Сокровенными волнами
В океан течём первичный;
Богу в сердце мы впадаем
С ним наедине;
Божье сердце движет нами;
Обретаем круг привычный;
В нашей вечной быстрине.

Сбросьте цепи золотые,
Изумруды и рубины;
Сбейте пряжки, звон заклятый
С блеском заодно!
Покидайте гробовые
Бездны, логова, руины.
К Музе в горние палаты
Взмыть цветущим суждено.

Знать бы людям нашу силу!
Мы причастны неизменно
Их счастливым упованьям
Помощью своей.
С беззаботным ликованьем
Уходили бы в могилу;
Время бы прошло мгновенно,
Приходите к нам скорей!

Обрести бы нам совместно
Жизнь и смерть в едином слове!
Будет слово нам известно,
Будет связан дух земли.
Нам в твоих пределах тесно,
Меркнешь ты при нашем зове;
Мы пленим тебя совместно.
Век твой минул, дух земли!


Collapse )
son

Александр Трифонович Твардовский. «В тот день, когда окончилась война...» 1948

                     *   *   *

В тот день, когда окончилась война
И все стволы палили в счёт салюта,
В тот час на торжестве была одна
Особая для наших душ минута.

В конце пути, в далёкой стороне,
Под гром пальбы прощались мы впервые
Со всеми, что погибли на войне,
Как с мёртвыми прощаются живые.

До той поры в душевной глубине
Мы не прощались так бесповоротно.
Мы были с ними как бы наравне,
И разделял нас только лист учётный.

Мы с ними шли дорогою войны
В едином братстве воинском до срока,
Суровой славой их озарены,
От их судьбы всегда неподалёку.

И только здесь, в особый этот миг,
Исполненный величья и печали,
Мы отделялись навсегда от них:
Нас эти залпы с ними разлучали.

Внушала нам стволов ревущих сталь,
Что нам уже не числиться в потерях.
И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,
Заполненный товарищами берег.

И, чуя там сквозь толщу дней и лет,
Как нас уносят этих залпов волны,
Они рукой махнуть не смеют вслед,
Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.

Вот так, судьбой своею смущены,
Прощались мы на празднике с друзьями.
И с теми, что в последний день войны
Ещё в строю стояли вместе с нами;

И с теми, что её великий путь
Пройти смогли едва наполовину;
И с теми, чьи могилы где-нибудь
Ещё у Волги обтекали глиной;

И с теми, что под самою Москвой
В снегах глубоких заняли постели,
В её предместьях на передовой
Зимою сорок первого;
                 и с теми,

Что, умирая, даже не могли
Рассчитывать на святость их покоя
Последнего, под холмиком земли,
Насыпанном нечуждою рукою.

Со всеми — пусть не равен их удел, —
Кто перед смертью вышел в генералы,
А кто в сержанты выйти не успел —
Такой был срок ему отпущен малый.

Со всеми, отошедшими от нас,
Причастными одной великой сени
Знамён, склонённых, как велит приказ, —
Со всеми, до единого со всеми.

Простились мы.
        И смолкнул гул пальбы,
И время шло. И с той поры над ними
Берёзы, вербы, клёны и дубы
В который раз листву свою сменили.

Но вновь и вновь появится листва,
И наши дети вырастут и внуки,
А гром пальбы в любые торжества
Напомнит нам о той большой разлуке.

И не за тем, что уговор храним,
Что память полагается такая,
И не за тем, нет, не за тем одним,
Что ветры войн шумят не утихая.

И нам уроки мужества даны
В бессмертье тех, что стали горсткой пыли.
Нет, даже если б жертвы той войны
Последними на этом свете были, —

Смогли б ли мы, оставив их вдали,
Прожить без них в своём отдельном счастье,
Глазами их не видеть их земли
И слухом их не слышать мир отчасти?

И, жизнь пройдя по выпавшей тропе,
В конце концов у смертного порога,
В себе самих не угадать себе
Их одобренья или их упрёка!

Что ж, мы трава? Что ж, и они трава?
Нет. Не избыть нам связи обоюдной.
Не мёртвых власть, а власть того родства,
Что даже смерти стало неподсудно.

К вам, павшие в той битве мировой
За наше счастье на земле суровой,
К вам, наравне с живыми, голос свой
Я обращаю в каждой песне новой.

Вам не услышать их и не прочесть.
Строка в строку они лежат немыми.
Но вы — мои, вы были с нами здесь,
Вы слышали меня и знали имя.

В безгласный край, в глухой покой земли,
Откуда нет пришедших из разведки,
Вы часть меня с собою унесли
С листка армейской маленькой газетки.

Я ваш, друзья, — и я у вас в долгу,
Как у живых, — я так же вам обязан.
И если я, по слабости, солгу,
Вступлю в тот след, который мне заказан,

Скажу слова, что нету веры в них,
То, не успев их выдать повсеместно,
Ещё не зная отклика живых, —
Я ваш укор услышу бессловесный.

Суда живых — не меньше павших суд.
И пусть в душе до дней моих скончанья
Живёт, гремит торжественный салют
Победы и великого прощанья.